око

полемическое архи полемическое

Супротивное сходится, из различных – прекраснейшая гармония, и все происходит через борьбу. Гераклит

Previous Entry Share Next Entry
К интерпретационной конфликтологии: непосредственность жизни и средства выражения её смысла
маска_2
arhipolemos
/ предыдущий блок /
... Давным-давно жил-был человек, который все ночи стоял за телескопом, рыскал по небу в поисках некой планеты Солнечной системы, но никак не мог ее найти и потерял всякую надежду. Вообще-то планета, которую он искал, носила название Земля. Его друг посоветовал ему обратиться к мудрецу, которого звали Мартин Хайдеггер. «Что вы ищете?» — спросил Хайдеггер астронома. «Землю, — посетовал астроном, — и нигде на всем небесном своде не могу ее найти». — «Могу я спросить вас, на что вы ставите треножник?» — спросил Хайдеггер. «На землю, конечно», — последовал незамедлительный ответ. «Хорошо, — заключил Хайдеггер, — здесь она и есть.
Виктор Франкл. Воля к смыслу
Во всех предыдущих блоках цикла была обрисована в общих чертах оптика интерпретационно-конфликтологического подхода. Не будем специально перечислять всё, что в процессе прорисовки было представлено в качестве элементов этой оптики, явлений и проблем, высветившихся в процессе её настройки. К этому, по мере надобности, мы будем обращаться в нижеследующих выкладках.

В этих выкладках будет осуществляться дальнейшая апробация интерпретационно-конфликтологической оптики. И самое ключевое в этой апробации – осуществление противохода к тому, для преодоления чего эта оптика настраивалась. А именно – к одномерности наших мировосприятия и мотивации. К той одномерности, которая делает, наши отношения, взаимодействие и коммуникативные акты двусмысленными, и ввиду этого, уничтожающими смысл как средоточие целостного мировосприятия и продуктивной мотивации.

Задача осуществления интерпретационно-конфликтологичесого противохода в том, чтобы наш язык становился именно оптическим устройством, или набором таких устройств, позволяющим видеть реальность во всем многообразном её ландшафте и во всех аспектах её структуры на микро- и макро- уровнях. А это означает такую чрезвычайно практическую и глобальную вещь, как "вынести мозг" себе, вступив в миро-проектирующее отношение к реальности и друг другу (см., коротко, _мыслить "на раз-два-три"_); и так же, индивидуально и коллективно, "взорвать мозг", что, в действительности, означает разрушение калейдоскопической картинки, препятствующей ви́дению реальности и реализации большого миро-проекта на основе его представления в большом рассказе (см. там же – о логосной сборке, делающей явным Высший Смысл, в котором являют себя Судьба и Предназначение; плюс – в тему, как это проявляется в восприятии актуально-политической конкретики).

И вот, следующий проблемно-тематический узел: человеческая жизнь, взятая в таком её, вроде бы, серьмяжно-простом виде, в связи с которым говорится о "непосредственной жизненности", но который становится чрезвычайно проблематичным, если внимательно отнестись к языковым средствам выражения этой "простоты".

Итак.

О чём могут говорить авторы большинства материалов, попадающих в ТОП ЖЖ? О "привлекательной индивидуальности", – о чём же ещё. Но, вот, в одном посте на эту тему встретился фрагмент, который располагает к более серьезным и глубоким размышлениям, если его поместить в проблемно-тематический контекст данного цикла.

cosharel - Хороших девочек разбирают щенками:
Мужчинам нравится эксклюзив – и не важно, в достоинствах дело или в недостатках, лишь бы не заводские настройки. Чуть больше вот этот параметр, чуть меньше вон тот – вот тебе и индивидуальность. Привлекает биение жизни которое еще, кажется, иногда называют сексуальностью. Привлекают особенности, детали, даже изъяны.
Привлекают те, кто говорит о чем-то со страстью, и те, кто о чем-то молчит.
Теперь, ёмко, в контексте нашего цикла, о том, что здесь значимо, то есть какие интерпретационно-конфликтологические моменты здесь присутствуют.
Минуя "уникальные особенности индивидуальности" – тему, которая, как можно заметить, изложена в формате "заводских настроек", – сосредоточимся на теме "биения жизни".

Это биение объективируется в тех или иных формах поведенческой, деятельностной, речевой активности. И, объективируясь так, это биение идентифицируется по схеме причина/следствие. А идентификация выражается в виде определенного означивания, – в том числе, в смысле: "иногда называют сексуальностью".
Однако жизненная энергия НЕсводима к инстинктивной витальности, что методологически свидетельствует: рацио (источник сведе́ний и прочих когнитивных операций) не сводимо к самому себе, как полагающему себя (см. 2-й блок данного цикла). А это в свою очередь значит, что проведение граней присутствия/отсутствия рационального в человеческом естестве и его проявлениях НЕсводимо к полагающей способности рацио, НО подразумевает его миро-проектирующую способность, источником которой является человеческий дух в его общественно-исторической действительности (см., подробнее, фрагмент заключительной части цикла _Июльские антитезисы_). А это значит, что энергия означивания, будучи НЕтождественна объективирующе-идентификационным актам, осуществляемым как выражение индивидуальных или межиндивидуальных точек зрения, эта энергия выражает (должна выражать) коллективное миро-проектное отношение к реальности. Это отношение, формируя смысловой каркас, на котором выстраиваются общественные отношения, задаёт (должно задавать) контекст идентификационным актам, присутствующим в них интерпретационным решениям.

Предварительно суммируя.
Во-первых, духовно-экзистенциальное измерение человеческого существа является сверх-рациональным основанием проведения различий рационального/иррационального в естественном измерении этого существа.
Во-вторых, духовно-экзистенциальное измерение, как то, благодаря чему каждый из нас способен со-присутствовать миру и другим, проявляется в коллективном опыте (vs. диффузно-атомарной совокупности индивидуумов).
В-третьих, язык, как знаково-смысловая система, посредством которой осмысливается мир и осуществляются само- и взаимные идентификации, в этом качестве язык укоренен в речи, как способе бытия человеком, что делает язык миро-проектным логосом, сообщающим основание этим осмыслению и идентификациям, помещая их в контекст, который задаётся духовно-экзистенциальным измерением.
Далее.

Суть в следующем. Жизненная энергия человека (биение жизни), имея своим перво-источником миро-проектирующее бытие человека как общественно-исторического субъекта, выражается в речевой энергии. И тем самым коммуникативно-интерпретационные акты получают полноценный контекст для понимания тех или иных проявлений (поведенческой, деятельностной, речевой) активности человека.
Именно тогда _полнота жизни_ способна присутствовать, как она есть, присутствовать, как это ещё обозначается с крайне уместной в данном случае тавтологией, в качестве живой жизни! И это – присутствие жизни ДО всякого специализированного её разложения по полочкам. Каковое разложение ещё именуется латинизмом виви-секция, буквально означающим: рассечение (sectio) живого (vivus).
Разумеется, это подразумевает исследовательски-аналитическое рассечение, но, поскольку грань между чисто-теоретическим и жизненно-практическим крайне условна (по сути, теоретична и, в этом смысле, фактически, она всегда обретается, преимущественно, в ведении только полагающего рацио), постольку всегда имеет место та фундаментальная опасность, когда в святая святых живой жизни начинает внедряться мёртвая жизнь.

Кстати, что касается идентификации: "биение жизни = сексуальность". Словоформы "секция", "рассечение", "секс" имеют один корневой ряд. И есть здесь крайне трагичный символизм, обнаруживающийся в том, что источник жизненной энергии, который должен обретаться в духе и его творческих устремлениях, низводится к низшей части естества. Низводится именно ввиду того, что целое бытия общественно-исторического субъекта, поскольку оно абстрагировано (=отсечено) от своего духовно-экзистенциального источника, постольку это целое сведено к совокупности рационального/иррационального, где первое является достаточным основанием проведения грани своего отличия от второго. Но тогда рацио выступает единственным источником идентификации и выражения и самого себя, и того, что является иррациональным в тех или иных фактах человеческого существования.
Поскольку тем самым игнорируется сверх-рациональное измерение этого существования (духовно-экзистенциальное начало как источник миро-проектного отношения), постольку стирается грань между мёртвым и живым, соответственно, между теми фундаментальными различиями, которые связаны с присутствием одного в другом.
А именно:
Если окончательно мертвое назвать «мертвым мертвецом», а полностью живое — «живой жизнью» (так это называл Достоевский), то в принципе может существовать еще и живое в мертвом, а также мертвое в живом.
Живое в мертвом... Что это? Это то, что поселяет в ушедшем от нас, умершем, человеческая любовь.
Мертвое вживе... Что это? Это ходячий мертвец...

С. Кургинян. Судьба гуманизма в ХХI столетии // Суть времени. № 123 от 15 апреля 2015 г.

Историософско-метафизическая грань между любовью, побеждающей смерть и смертью, которая волей к власти поставлена господствовать над жизнью.

Так вот. Это, ёмко-схематически, всё то, что более обстоятельно и развернуто излагалось в предыдущих блоках цикла. И здесь это воспроизводится в связи с определенными высказываниями, являющимися расхожим нарративом в повседневной коммуникации. Высказывания затрагивают жизненно непосредственное в двояком смысле:
- как источник активности,
- как проявление этой активности, выступающее предметом речевых идентификаций источника.

Суть проблемы в том, что язык, выразительное предназначение которого состоит в том, чтобы являть собой душу народа, из этого полноценного своего качества язык превращается в инструмент, посредством которого целое жизни раскалывается, а её творческий импульс умерщвляется.
И что касается "привлекают те, кто говорит о чем-то со страстью" (инфо.повод), в том и проблема, что любая страсть начинает, по умолчанию, прочитываться "снизу" и как "низово-интимное". Сюда ещё примешивается некий "этикет", руководствующийся "эстетическими" критериями, когда можно либо как-то так "презентабельно" проявлять страсть, либо "перевозбуждаться и париться" как-то так, что "не комильфо".
В любом случае, духовно-экзистенциальные импульсы отторгаются уже на входе. И даже если, прямо или косвенно, они будут подразумеваться, то только в качестве "сублимированного низа". "Когда б вы знали, из какого сора растут цветы" – как повод "не париться" по поводу духовных семян. Соответственно, не заботиться о культурном возделывании, которого востребует то, что из этих семян прорастает. А сорняки, неизбежно произрастающие при этом, не требуя ухода, будут выданы за образцы "духовности".

И ещё, слова инфо.повода о привлекательности не только тех, "кто говорит о чём-то со страстью", но и тех, "кто о чём-то молчит".

Молчание есть экзистенциальная черта речи, составляющая возможность речевой энергии как способа бытия человека. "Что-то", как определенная фигура умолчания, есть то, что высвечивается молчанием, которое даёт вслушаться в бытийствование того сущего, к которому адресует эта фигура. И вслушиваясь, соприсутствовать этому сущему, тем самым осуществляя свое бытие человеком. Через это осуществление становится явен смысл бытия всякого сущего, включая самого человека. Закрепляясь в речи как её означаемые, эти смыслы концентрируют миро-проектную энергию, посредством которой свершается (должна свершаться) История.

Проблема тогда и в том, что если духовно-экзистенциальные импульсы бытия человеком отторгаются в говорении, то как тогда может привлечь молчание, являющееся возможностью этих импульсов, их присутствия в коммуникации? Ведь возможность привлечься предполагает внятие, со-настраивающееся в этом духовно-экзистенциальном ключе. А чтобы сама такая со-настроенность возникала, она должна быть питаема миро-проектной страстью, как импульсом, взыскующим смысла (см. в тему – об общественном чувстве).
С одной стороны, нет интенции к тому, чтобы, мотивируясь таким взысканием, привлечься и проникнуться смыслами заботливо умаличиваемого бытия. С другой стороны, само это умолчание тем настойчивей замыкает самого молчащего, чем очевидней для него опасность явить в речи умалчиваемое, отдав его на расчленительное поругание безответственно болтливой публичности (см. в тему). Отдать самое́ живое жизни на поругание тем, кто живёт мёртвой жизнью и умерщвляет са́мую возможность исторического бытия, а значит, и бытия человеком, как таковым.

Такой трагический смысл способен приобретать известный императив: "о чём невозможно говорить, о том следует молчать". Невозможное здесь есть недопустимое в экзистенциально-ситуационном смысле. Это недопустимость того, чтобы в конкретных коммуникативных ситуациях то собственнейшее, что составляет возможность быть человеком, умерщвлялось в своём смысле одномерной болтовнёй.
Причем, в рамках самой болтовни говорить об этом вполне возможно. Так сказать, "дискурс подлинности". В этих "рамках" и при такой артикуляции темы, возможность говорения никакими нормативами не ограничивается (см. 1-й блок цикла – про нечто чудовищное, что происходит внутри интерпретации, и что послужило, собственно, импульсом к написанию цикла).

И вот, в этой связи, трагический смысл поэтических строк о том, "Как слово наше отзовется" (о чём, кстати, тоже см. фрагмент одного материала блога).

Об этом – в заключение. Однако, завершая этот блок, заметим, что, в рамках нашего цикла, всякое заключение всегда является преддверием дальнейшего развития затрагиваемой тематики, которая, имея широкий охват, отсылает к ещё более масштабному проблемному горизонту.

Итак, интерпретационно-конфликтологический супер-пример из книги Франкла "Воля к смыслу".

И это, помимо прочего, т.ж. в тему "эзотерического/экзотерического" в языке Хайдеггера (о чём см. фрагмент 3-го блока данного цикла).
... Применяемая терминология иногда, мягко выражаясь, просто эзотерична. Около 30 лет назад я читал лекции по психиатрии и экзистенциализму в Вене. Я привел аудитории две цитаты и сказал, что одна взята из работы Хайдеггера, а вторая из моей беседы с больным шизофренией. Затем я предложил аудитории определить автора каждой из цитат. Хотите верьте, хотите нет, но подавляющее большинство слушателей решило, что отрывок, взятый из работы Хайдеггера принадлежит больному шизофренией, <и> наоборот. Однако не стоит делать поспешные выводы из результата этого эксперимента. Это ни в ко<е>й мере не умаляет величия Хайдегтера, а скорее говорит о том, что у современного языка, к сожалению, до сих пор нет возможности ясно выражать чувства и мысли, и неважно, относится ли это к революционным идеям величайшего философа или к необычным чувствам, переживаемым больным шизофренией. Их объединяет кризис способности выражения ...

Франкл В. Воля к смыслу. Основы и применение логотерапии.
М.: "Апрель-Пресс", Изд-во "ЭКСМО-Пресс", 2000. Введение

Кризис способности выражения как свидетельство фундаментального казуса!

Рацио, представившее сущее как объект и пытливо подвергшее его аналитической вивисекции, чтобы достичь синтеза в постижении его сути. Но, в результате, там, где предполагалась эта суть, было встречено Ничто. Жизненно-исторический мир "исчез", оставив одинокое рацио созерцать одномерные картинки своих собственных проекций на стенку калейдоскопического цилиндра, в котором смесь аналитических "тезисов-антитезисов" вращается импульсами замкнутой на самое себя воли к (ср. в тему – о превращенном состоянии "мира как воли и представления").

И вот, миро-проектный логос проникает к бытию, которое было предано забвению самоуверенным рацио. И осуществляется это логосное проникновение _непосредственно_ через ту открытость, которая заключена в самом непосредственнейшем вот- человеческого -бытия (см., подробнее, о вот-бытии в Dasein-аналитическом осмыслении целокупной способности быть человеком). Однако явленное через так _основанную_ оптику (к слову о метафоре в эпиграфе к данному блоку) воспринимается как бред. А "мир", возникающий в шизофренически замкнутой калейдоскопической трубке, представляется как предмет философского осмысления.

Возможно, и эти выкладки, вопреки авторским намерениям, не смогут предстать ничем иным, кроме как фривольной шизофренической конструкцией. Предстать так для нынешнего публичного взора, падкого до "аналитики"... и, вообще, как-то фатально и тотально _падкого_.

Да, "... Шалтай-Болтай / Свалился во сне. / Вся королевская конница, / Вся королевская рать" и т.д. Однако дело в том, что собрать Шалтая-Болтая, в принципе, невозможно. И это, кстати, ещё один смысл фразы о "невозможности говорения". А посему, нам необходимо просто перестать быть Шалтаем-Болтаем. Ибо это уже не опасность свалиться во сне, – когда можно будет проснуться и продолжать быть тем же, только с другого боку. Но это теперь – опасность НЕ быть!...
См. развитие тематики/проблематики в цикле К возможности нового нарратива »»» ...

?

Log in

No account? Create an account