?

Log in

No account? Create an account

полемическое архи полемическое

Супротивное сходится, из различных – прекраснейшая гармония, и все происходит через борьбу. Гераклит

Previous Entry Share Next Entry
К возможности нового нарратива: инструменты и потенциалы
круг
arhipolemos
сквозь тернии эффективного, слишком эффективного »»» ...
В 102-м выпуске в/п "Смысл игры", помимо проблематики, рассмотренной в предыдущем посте (см. по ссылке в подзаголовке), затрагивалась также тема нарративных групп. Это те общественные силы, которые становятся социально-политическими субъектами, способными дать ответ на исторические вызовы (см. фрагмент видео).
Эти ответы разворачиваются в виде больших миро-проектов. А то, в чём идейное, мировоззренческое, политическое содержание миро-проектов находит своё понятийное, образное, символическое выражение, и есть нарратив.

Попытаемся осмыслить тему нарратива в ключе проблематизации, подразумевающей нынешнее состояние общества. Состояние, в котором происходит деформация традиционных (институциональных, классовых и пр.) социальных структур, что как раз и связано с исчезновением нарративной структуризации мировосприятия и самоидентификации граждан.

Для начала, обозначим суть проблемы – с тем чтобы далее наметить и протянуть нить проблематизации к ключевым моментам решения. И тем самым высветить то простое, чем являются краеугольные элементы этого решения, его, в целом, сложного и трудного в своём практическом исполнении содержания.

0. Проблематика: возможность единомыслия — в ситуации отчужденческого безмыслия

Сегодня, в российском обществе, при заметных подвижках, нацеленных на то, чтобы компенсировать крайне пагубную для дальнейшей судьбы страны безыдейность и беспроектность политического курса гос.власти, тем не менее, наблюдается крайне пагубный же в означенном смысле недостаток. А именно – остро ощущаемый дефицит взаимопонимания и доверия между гражданами и группами таковых, без чего необходимые обществу идейность и проектность, в принципе, не могут быть обретены. Суть же проблемы – в отсутствии единомыслия.

Да, та самая, высмеянная в процессе "перестроечного" демонтажа, способность быть едиными в мысли. Всё было представлено так, что это неимоверная глупость – полагать самое возможность того, чтобы очевидно разные люди могли мыслить одинаково. Но тем самым осуществлялась чудовищная подмена, – причём, даже не понятий, но уровней мышления: естественного и духовного. А именно так, что психо-физиологическое разнообразие подменяло собой единство, достигаемое в духовно-экзистенциальном измерении. В том измерении, в котором, собственно, и становятся возможны взаимопонимание и доверие, чтобы, на их основе и в то же время укрепляя их, прийти к согласию относительно идейно-концептуального и проектно-мобилизационного содержания исторического развития страны.

Проще говоря, единомыслие есть способность больших и малых коллективов, при всех индивидуальных различиях их участников, мыслить _в одном направлении_. А это становится возможным в совместном миро-проектировании, когда многообразие уникальных смыслов бытия каждого способно сложиться в гармоничное целое благодаря общему обращению всех к универсальной перспективе Высших Смыслов.

Эта перспектива, собственно, и становится явной в контексте нарратива, как большого повествования о миро-проекте, выражающего его смысловое содержание. Соответственно, такая перспектива исчезает из поля мировосприятия и взаимодействия граждан, если это содержание становится предметом их индивидуально-субъективных проекций, перетолковывается и превращается в такую же совокупность атомов, какой при этом становится само общество.

(Эта проблематика составляет одну из магистральных линий данного блога. Здесь отошлю к материалам, в которых наиболее непосредственно затрагивается зафиксированная проблематика и пути её решения:
- фрагмент одного из очерков цикла _О прибытии/убытии ..._;
- материал _без Ансамбля_ и развитие проблемно-тематических линий этого материала в данном фрагменте одного из очерков цикла _К интерпретационной конфликтологии_;
- плюс – релевантные материалы: _Субъектность в слове и деле_ и _Как возможно самоумаление?..._).

Теперь, отталкиваясь от так зафиксированной проблемной сути, развернём проблематизацию в том ключе, в котором возможно максимально сконцентрироваться на теме нарратива, высветить узловые моменты проблематики, возникающей в контексте этой темы.

Против чего направлено, часто звучащее сегодня по поводу и без, требование: "излагать мысль так, чтобы любому ребёнку было понятно"? Подразумевается, что против наукообразной зауми, за которой прячется отсутствие содержания, сообразующегося с реальностью и практикой. В этом ключе, как констатация невыполнения такого рода требований, также озвучиваются "диагнозы", типа "шизофазии" (нарушение речи, свидетельствующее как о вышеозначенных бессодержательности и дереализации, так и о внутренней несвязности используемых языковых форм).
Не будем углубляться в те тонкие нюансы, которые связаны с ситуациями, где возникает крайняя необходимость умножать сущности; а также нюансы, связанные с вопросами, где обретается грань, отделяющая шизофазию от дислексии (нарушения восприятия речи, как неспособность фиксировать взаимосвязь используемых языковых форм, чтобы понять их содержание и отношение к реальности). Важно другое.
А именно то, что на деле все эти требования простоты в изложении мысли и применении форм её выражения становятся выражением неспособности мыслить и нежелания обретать эту способность. При, конечно же, наличествующей способности оперировать некими алгоритмами, которые, по сути, оказываются суррогатом мышления.

Однако самая суть этого демарша в отношение способности мыслить состоит в том, что требования простоты, намеренно или нет, но оказываются направлены против нарративов. Сами же эти контр-нарративные демарши выражают отчуждение. А именно: отчуждение личностей от своего гражданского долга, соответственно, граждан – от общества, и далее, общества – от государства, государства – от культурной традиции, а культурной традиции – от истории. И всё это – как проявление отчуждения человеческой сущности от общественно-исторических процессов, в которых она призвана воплотить всю полноту своих культуро-творческих потенциалов (см. по теме).

В обрисованной проблематике, помимо концептуально-методологического измерения, связанного с контр-нарративными демаршами, и измерения историософско-метафизического, связанного с отчуждением человека от своей сущности и её исторического бытия, следует выделить экзистенциально-метафизическое измерение. Наиболее концентрированно эта сторона отчуждения выражается в том, как мы воспринимаем друг друга в своих отношениях и коммуникации.

Здесь кстати будет вспомнить давешнюю тему высокомерно-симпатизирующего представления определенных "экспонатов" (см. по ссылке в подзаголовке данного поста). И провести определенную демаркацию.

Экспонаты в музее – это память, способная хранить жизнь того, что ушло, став историческим прошлым. Это – жизнь умерших или погибших предков, запечатленная в определенных артефактах. Да, живое в мёртвом – то, что поселяет в ушедшем от нас, умершем, человеческая любовь (см. по теме). И будучи так запечатленной и любовно удерживаемой, эта жизнь сохраняется коллективной памятью и длится в поколениях именно благодаря нарративным системам! Мы можем длительное время не созерцать непосредственно (в виде музейных экспонатов, документов и т.д.) те или иные свидетельства пережитого и оставшегося в прошлом культурно-исторического опыта, но в наших душах и в нашей коллективной душе присутствуют смыслы. Те смыслы, в которых заключена информация о событиях прошлого. А заключена она там благодаря понятийным, образным, символическим формам _нарратива_. Смыслы суть то, что, буквально – in forma, – присутствует _внутри форм_, посредством которых нарратив складывается в соответствии с миро-проектной структурой культурно-исторического опыта.
И в том-то всё и дело, что структурное единство этого опыта и вся сложная взаимосвязь его форм и содержания способны _удерживаться_ в душе, в конце концов, только духовной интенцией любви!

Антиподом этого проявления любви является смерть, которая волей к власти поставлена господствовать над жизнью (см. там же). Это смертное господство тоже руководствуется миро-проектом, выраженным в определенном нарративе. Но настроенная в таком ключе проектно-концептуальная оптика заставляет воспринимать всё, что составляет прошлый культурно-исторический опыт или актуально встречается в окружающем мире, как нечто _мертвенно статуарное_, как экспонат без содержания или с каким угодно содержанием, абстрагированным от жизни и истории.
Это – мёртвая жизнь, внедряющаяся в самую структуру и динамику общественных отношений и коммуникации. Поставляя на поток общественно- и бытийно- историческое отчуждение, эта превращенная нарративность, с одной стороны, потворствует демаршам в отношение способности мыслить, с другой стороны, поддерживается и усиливается ими. Органичное целое культурно-исторического опыта, взаимосвязь его нарративных форм/содержания рушатся и плывут в хаотизирующемся потоке безлюбого сознания. А это угрожает уничтожить самое возможность складывать мыслимое в нарратив и воспроизводить посредством него жизненно-историческую ткань бытия человеком. Остаётся только калейдоскопическая круговерть, в которой реальные факты и артефакты, явления и события складываются в композиции, внешне системные и логически связанные, но внутренне децентрированные, опустошенные и обессмысленные.

Итак, вызов, слагаемыми которого являются социальное отчуждение (историософско-метафизическое измерение), экзистенциальное омертвение (экзистенциально-метафизическое измерение) и коммуникативное безмыслие (концептуально-методологическое измерение).
Чтобы конкретнее осмыслить возможность нового нарратива, несущего соразмерный ответ на этот масштабный вызов, зададимся следующим вопросом. Каков тот инструментарий, который задействуется в формировании нарратива, – как в виде жизнеутверждающих и наполненных смыслами конструкций, так и в превращённом виде, когда эти конструкции трансформируются в смертоносное и обессмысливающее оружие?

Рефлексия об этом инструментарии тоже занимает магистральное положение на страницах данного блога (см., например, наиболее значимое: _к рефлексии о языковых средствах на предмет их демаркации как низших vs. высших_). Здесь же, опираясь на более зрелые и авторитетные наработки по этой тематике, сосредоточим внимание на таком нарративном инструменте, как концепты.

1. Инструментарий формирования и разрушения нарратива

Автор учебника "Концептуальная война" Ю.В. Бялый, в своем внимании к исходным аспектам понимания того, что такое концепт, придерживается классических способов этого понимания. Тех способов, в которых простота выражения определенного содержания мысли сочетается со способностью схватывать в этой мысли сущностные черты осмысливаемого явления. Кстати, такое схватывание уже представляет собой черту, которая отличает способность оперировать концептами.
В этом смысле, концепт представляет собой

обобщенный, целостный и взаимоувязанный в единую систему комплекс идей и представлений, относящийся к вещи, событию, процессу
(Бялый Ю.В. Концептуальная война. М.: МОФ ЭТЦ, 2013. Введение).

Главная роль концептов состоит в организации нашего мышления.
Именно концепты, сознаем мы это или нет, обеспечивают ту «смысловую оптику», через которую мы осмысливаем окружающую нас материальную, социальную, идеальную реальность. И далее, восприняв и осмыслив эту реальность через оптику воспринятых концептов, организуем свою деятельность в реальности в соответствии с этими концептами.

Бялый Ю.В. Указ. соч. Там же.

Внимание к концептам и их функционированию в сфере общественно-политической коммуникации позволяет вникнуть в структуру и процессы создания и задействования концептуального инструментария в качестве средства идеологического и информационного обеспечения крупных политических проектов. Выступая в этом качестве, концепты обнаруживают себя также в виде оружия применяемого в политическом противостоянии.
В этом смысле, концептуальная война – это
война за организацию «мыслительной оптики» человека. Соответственно, «военные» концепты – это механизмы разрушительной (смещенной, искаженной, ущербной) организации мышления адресатов таких концептов. А заодно – инструменты оправдания действий тех, кто эти концепты создал и внедрил. Цель создания военных концептов – навязывание противнику разрушительной «мыслительной оптики», которая нужна (выгодна) создателю концепта.

Там же.
(См. т.ж. на сайте газеты "Суть времени" статью Бялого "Концепты и История").

Проблема противодействия таким разрушительным воздействиям проявляется, главным образом, в том, что у большинства граждан и представителей политической элиты имеется крайний дефицит стремления и решимости понять происходящее, с одной стороны, целостно и соразмерно масштабу вызовов, с другой стороны, концентрируя внимание на частных моментах так, чтобы были видны ключевые противоречия и возможность их преодоления.

Недостаток такого подхода всегда присущ переходным историческим периодам. Но в том и состоит одна из характерных черт нынешней ситуации Постмодерн, что в ней специально задействуется концептуальное оружие, которое целенаправленно препятствует формированию такого подхода, разрушая нашу мыслительную оптику, растворяя целостное ви́дение в бесконечных детализациях и тем самым затушевывая противоречия (см. т.ж. цикл очерков Бялого "Концептуализация Не-Бытия. Концепты постмодернизма" – в рубрике Концептуальная война на сайте газеты "Суть времени", №№ 8-19).

Здесь хотелось бы вспомнить одну статью С.Е. Кургиняна, в которой, на примере того, как обсуждается в публично-политической среде послание главы российского государства Федеральному собранию, достаточно доходчиво и ёмко обрисованы механизмы постмодернистской технологии превращения нарратива.
... обращу внимание читателя на то, как Бялый описал основную постмодернистскую затею в 9 газеты «Суть времени». Описанное им в каком-то смысле напоминает пресловутый рассказ о том, как делается бублик: берется дырка и обмазывается тестом.
Если воспользоваться подходом Бялого, имеющем самое прямое отношение к нашей теме, данный рассказ слегка модифицируется и звучит так. Берется текст послания. Поскольку этот текст собран из кусков, его разваливают на куски. И каждый обсуждающий обсуждает один кусок. Это называется диссоциация. Но мало вырвать из послания кусок. Надо к этому куску добавить какую-нибудь свою, не имеющую к нему отношения, хрень. Разрыв на куски (диссоциация) и добавление к каждому куску определенной хрени, не имеющей отношения даже к тому, что сказано в куске (интерпретация), в сумме именуется деконструкцией. После деконструкции любой текст превращается именно в нечто гораздо более причудливое, нежели то, во что хотел превратить Рощина Лева Задов.

С. Кургинян. Постмодернизм и другие // Суть времени. 10 от 26 декабря 2012 г.

Да, то самое: "Если ты, сволочь, <...> будешь мне еще врать, я с тобой сделаю, что Содома не делала с Гоморрой" (А.К. Толстой. Хождение по мукам. Книга 3). Только, в данном случае, это проделывается в отношение тех или иных нарративных конструкций.
Самое же ключевое присутствует в децентрирующей работе, при которой в качестве "основы" интерпретационных конструкций, начинает фигурировать "дырка от бублика". Эта работа представляет собой уничтожение того изначального в совокупности концептуальных элементов (идей и представлений в их отношении к реальности), что образует из этой совокупности, собственно, нарративную структуру (конкретные письменные или устные речевые массивы). Этим структурообразующим началом является смысл, как интенциональный референт актов понимания.

Здесь, коротко, ещё об одной проблемно-тематической магистрали блога – связанной с герменевтико-феноменологическим подходом.

Концептуальное взаимоувязывание, даже если оно удостоверено в своих рациональных и ценностных основаниях, всегда может быть представлено как не более чем конструкция, подчиненная сугубо прагматическим интересам, намерениям, притязаниям. Поэтому, всякий раз надо брать во внимание то, что концептуальное конструирование в качестве своего условия возможности предполагает конституирующую активность сознания.
Это – сфера смыслообразования, как образования концептов, которое прослеживается

- в рефлексии на трансцендентально исходное устройство интенциональной жизни сознания (см. фрагмент – о феноменологическом подходе Гуссерля);
- в рефлексии на бытие-в-мире самого сознающего субъекта, где концептуальные решения обнаруживаются в качестве элемента экзистенциально исходной пред-структуры понимания, в которой понимание предстаёт как возможность быть, а смысл – как формально-экзистенциальный каркас миро-проектирующего осуществления этой возможности (см. фрагмент цикла _Отстоять Хайдеггера_).

С позиций этой рефлексии, всякий концептуально оформленный интенциональный акт постигается только посредством многократно идентифицируемого единства имеющегося в виду смысла (см. разбор этой фразы Рикёра в заключительном фрагменте новогоднего материала). Постмодернизм же – это идентификационная многократность минус смысловое единство.

2. Превращенная форма и недобитая авангардность

Итак, самая возможность постмодернистского деконструктивизма заключена в отрицании или игнорировании смыслового единства и его бытийно-трансцендентальной конституции (см. т.ж. в тему – о структуре _субъект–смысл_). Это позволяет деконструктивистским технологиям находить свою "благодатную почву" во всякой информационно-коммуникативной среде, где утверждается диктат упрощенчества. Возникает специфическая констелляция двух полюсов – кондово-монолитного и шизофренически-рафинированного, – образующих поле отчуждения в предельном спектре возможностей понимания, восприятия, поведения (см. подробнее):

с одной стороны – упрощенческое "не-умножение-сущностей", с другой, наоборот – умножение до полного растворения сущностей, смыслов, субъектов и всего того краеугольного в общественно-историческом бытии человека, на чём держатся, собственно, общественность, историчность и человечность как таковые. Чем, с стороны одного полюса, больше отрицания, которое, фактически, является отрицанием самой возможности этого отчуждающего растворения, тем шире и интенсивнее его продуцирование, производимое другим полюсом.

Внимание к означенным предпосылкам и проблематике работы с концептуальными средствами принципиально, главным образом, в связи с таким механизмом отчуждения, как разделение труда, особенно, в его современной версии профессиональной специализации деятельности. Сколь угодно сложные по своим внутренним формам, содержанию, организационной структуре отдельные области деятельности, чем сложнее они становятся внутренне, тем проблематичнее их взаимосвязь и взаимная координации в целом социума. И тем больше стремления привести всю образующуюся в отношениях отдельных сфер деятельности многосложность их взаимосвязей к простой функциональной модели с каким-нибудь одномерно мыслимым "общим знаменателем". Столь же одномерными, выхолощенными в своём ценностно-мировоззренческом содержании, становятся картина мира и образ человека, представления об истории и обществе.

К этому добавляется атомизация социума, когда сами эти картина, образ, представления низводятся до инструмента индивидуально- и корпоративно- эгоистических отношений и интересов. Здесь возникает альтернативная сложность – в виде калейдоскопической игры в экспонирование потенциалов (в виде статусов, ролей и проч.), – что, собственно, и подхватывается постмодернистскими технологиями.

Процесс трансформации кондово-монолитной одномерности в шизофренически-рафинированную безмерность в ценностно-мировоззренческом и социально-политическом аспектах был воспроизведён в нашей стране в поздне- и пост- советский периоды. Разрушительная суть этого процесса наиболее ёмко схватывается в марксистском концепте превращенная форма.
Подобная форма существования есть продукт превращения внутренних отношений сложной системы, происходящего на определенном ее уровне и скрывающего их фактический характер и прямую взаимосвязь косвенными выражениями. Эти последние, являясь продуктом и отложением превращенности действия связей системы, в то же время самостоятельно бытийствуют в ней в виде отдельного, качественно цельного явления, «предмета» наряду с другими. В этой «бытийственности» и состоит проблема превращенной формы, которая видимым (и практически достоверным) образом представляется конечной точкой отсчета при анализе свойств функционирования системы в целом, представляется как особое, не разлагаемое далее образование, как «субстанция» наблюдаемых свойств. Такова, например, капитализированная стоимость в системе буржуазной экономики, обнаруживающая «способность» к самовозрастанию. Это – типичный случай иррациональной превращенной формы, когда вещь наделяется свойствами общественных отношений и эти свойства выступают вне связи с человеческой деятельностью, то есть вполне натуралистически.

М.К. Мамардашвили. Превращенные формы (о необходимости иррациональных выражений)
(Мамардашвили М.К. Формы и содержание мышления. СПб.: "Азбука", 2011. С.246).

Аналогичные "субстанциализация" и "натурализация" произошли и с идейно-концептуальными формами марксистско-ленинской классики. То действительно бытийственное, что было связано с бытием родовой сущности человека, и что исторически являлось авангардно-революционным содержанием этой классики, было замещено материалистическим "субстанциализмом" и "натурализацией" классовых интересов.

В статье Кургиняна "Стоп шоу" говорится о непосредственной связи превращения форм и катастрофы разрушения советской сверхдержавы. О том, как живой авангард, составляющий ядро марксистско-ленинского учения, подвергся пагубному превращению в классику. Которая, затем, неизбежно превратилась в политическое шоу. То, что исторически было призвано стать сверхмодернизационным прорывом к Коммунизму 2.0 через трансформацию советской сверхдержавы в СССР 2.0, обернулось постсоветской китчезацией и гламуризацией содержания советско-коммунистического проекта 1.0.

По сути, китч, как превращенный масскульт, и гламур, как превращенная элитность, как раз и суть продукты, соответственно, кондово-монолитного и шизофренически-рафинированного полюсов отчуждения, о которых говорилось выше. И здесь, фактически, обретается ответ на вопрос, озвученный вначале данного наброска. Требование "излагать мысль так, чтобы любому ребёнку было понятно", в контексте проблемы нарратива, выражает превращение процессов сообщения смысла и внятия сообщенному, соответственно, в упаковывание пустопорожнего суррогата в гламурную обёртку и китч его "квалицированного потребления".

Кстати, учитывая это состояние, то, как излагается в этом наброске проблема и возможность её решения, каким бы "заумным" это изложение ни показалось кому-то, тем не менее, это крайне упрощенная схема. Предельно упрощенная, просто таки "ма-ма мы-ла ра-му", – в сравнение с тем, что должно получиться в результате реализации этой возможности, а именно, то сложное, что представляет собой сложившаяся нарративная система.
Однако проблема в том, что, очертив концептуально-методологическое _как_ формирования этой системы, мы остаёмся при весьма каверзных вопросах о _как_ возможности нарратива в историософско- и экзистенциально- метафизическом смысле. Вопрос тогда в том, как в этом, единственно доступном в данной ситуации формате изложения, соотнести процесс концептуального взаимоувязывания с процессами и событиями в реальности? В той реальности, какова она сегодня, и каковой её сделала достаточно длительная игра на понижение.
Что ж, имея в виду именно эту длительность, следует дальше протягивать нить рефлексии к истокам проблемы, находящимся в позднесоветском периоде отечественной истории.

В недавнем очерке цикла "О коммунизме и марксизме" С.Е. Кургинян, вновь затрагивая идейно-концептуальные и концептуально-методологические аспекты позднесоветской игры на понижение, приводит один очень показательный случай.
Ту проблематику, с которой я сейчас знакомлю читателя, мы неоднократно обсуждали в конце 80-х годов XX века с Побиском Георгиевичем Кузнецовым — советским ученым, последним из генеральных конструкторов СССР (была такая категория управленцев), специалистом по системам целевого управления и планирования.
Побиск Георгиевич был настоящим коммунистом и марксистом. И именно по этой причине его лабораторию, занимавшуюся всего лишь стратегическо-управленческой проблематикой, в 1970 году ликвидировали. А против Побиска Георгиевича возбудили уголовное дело и поместили его в клинику Института им. В.П. Сербского. В клинику Сербского... вот ведь твари! — более спокойного, уравновешенного, трезвого человека, чем Побиск Георгиевич, трудно было отыскать.
За Побиска Георгиевича заступились академики... Они направили письмо аж съезду КПСС. Добить Побиска Георгиевича не удалось, но те его разработки, которые могли бы внести хоть какую-то лепту в избавление позднесоветской коммунистическо-марксистской идеологии от того жалкого краха, который повлек за собой чудовищные глобальные последствия, были беспощадно подавлены. И это при том, что о научной значимости работ Побиска Георгиевича заявили, причем официально, направив бумагу в соответствующие инстанции, сразу три ведущих советских академика: В.М. Глушков, В.С. Семенихин и В.Г. Афанасьев. В этой бумаге было сказано, что «П.Г. Кузнецов обладает способностью использовать при решении сложных научных проблем в одних областях знания аппарат других наук, зачастую очень удаленных. Это затрудняет немедленное и широкое восприятие, признание и реализацию его идей, но это же и является ценным в научном исследовании, так как именно такой широкий синтез способствует прокладыванию новых путей в науке».
В этой важной для нас оценке, которую в 1975 году дали работам П.Г. Кузнецова очень авторитетные и высокостатусные советские ученые, содержится и нечто, напрямую имеющее отношение к идеологии: «Работы П.Г. Кузнецова отличаются принципиальным партийным подходом и основаны на глубоком знании и умелом использовании марксистско-ленинской методологии».
Как мы видим, тогдашняя, имевшая возможности, псевдоортодоксальная марксистская сволочь использовала эти возможности для того, чтобы беспощадно расправиться с человеком, который был виновен а) в том, что привлекал к решению проблем данные из очень многих наук, зачастую далеких от той конкретной сферы, где произрастала проблема, и б) широко использовал марксистско-ленинскую методологию, которой владел по-настоящему. Было еще и некое в), за которое пострадал Побиск Георгиевич. Он неоднократно утверждал, что является продолжателем дела философа Николая Федорова.
Федорова мы еще обсудим в связи с прометеизмом и коммунистическо-марксистской проблематикой в целом. Здесь же мне просто хотелось привести современному читателю некий исторический пример того, как именно расправлялись псевдоортодоксальные представители коммунистическо-марксистского советского официоза с людьми, свято верившими и страстно любившими СССР, коммунизм, марксизм. И готовыми, трепетно относясь к Марксу и его последователям, скромно и непритязательно развивать марксистско-коммунистическое учение.
Можно приводить и другие примеры того же самого. Но пример с Побиском Георгиевичем (чье имя расшифровывается как «поколение борцов и строителей коммунизма») для меня важен, потому что именно желание Кузнецова привлекать для решения тех или иных проблем знания из научных сфер, находящихся в сложном и неочевидном соотношении с решаемыми проблемами, вызывало тупую ярость псевдоортодоксов и сосредоточенную умную ненависть врагов марксизма и коммунизма.

С. Кургинян. О коммунизме и марксизме—37 // Суть времени. 169 от 16 марта 2016 г.

Концептуальное взаимоувязывание знаний из научных сфер, находящихся в сложном и неочевидном соотношении с решаемыми проблемами. И тупая ярость пополам с сосредоточенно-умной ненавистью – как преграда на пути соотнесения этих комплексных решений с реальностью. Вопрос о возможности нарратива адресует к преодолимости этой преграды, чрезвычайно возросшей и усилившейся за тот период времени, который прошел с момента вышеописанных событий.

Осмысливая возможность и проблематику нового нарратива по путеводной нити этого вопроса, зафиксируем символическое значение имени Побиск. И отметим символическую значимость того, что, при сокрушительной атаке упрощенцев на авангардные разработки этого великого советского учёного, его самого не удалось добить. Этот символизм говорит об _эстафете_, которую нам, сегодняшним, надо принять у прошлых поколений борцов и строителей коммунизма!

Тогда нить вопрошания следует протянуть к возможности пробуждения недобитого авангардного начала на текущем этапе.
Следующий блок »»» ... + дополнение к данному блоку »»» ...