полемическое архи полемическое (arhipolemos) wrote,
полемическое архи полемическое
arhipolemos

Categories:

Любовь как предельно решающее

в том чтобы на себя оборотиться »»» ... встретив когнитивные диссонансы и архиполемические нюансы »»» ...
Некто, подобный троллю, в ибсеновском и современном смысле, безраздельно правит в жизнеустройстве пост-советского общества – в результате его 30-летней "реформации" по образу и подобию расчеловечивающей анти-жизни Запада. Стать как этот некто, для того чтобы занять место на "празднике" анти-жизни, можно приняв и освоив те способы организации и со-существования, в соответствии с которыми само-восхваление в соответствии с текущей конъюнктурой умело оттеняется "троллингом" в адрес других.

Тем единственным, что способно спасти общество от социальной энтропии порождаемой существованием в режиме орг.троллинга, является требование на себя оборотиться, вняв тому предельно начальному в своём бытии, чем является духовная экзистенция. Само же действие этого обращения есть со-весть. Которая уединяет – для того чтобы в то же мгновение решительно вверить спасительным смыслам–возможностям.

С этим решающе-ключевым из заметок к 115-му очерку в цикле С.Е. Кургиняна "О коммунизме и марксизме" (см., подробнее, предыдущий блок по 1-й ссылке в подзаголовке) подойдём к содержанию следующего очерка.

           Колонка главного редактора     

То, что Пушкин называет ничтожным призраком, чужих причуд истолкованьем, москвичом в Гарольдовом плаще (кстати, почему москвичом? — Евгений Онегин воспитывался в Петербурге, его в петербургский Летний сад водил гулять его воспитатель), я называю «меню». В этом «меню» может содержаться любой лексикон, включая лексикон движения «Суть времени». Мои ближайшие соратники иногда изумляются по поводу отдельных, временно посетивших наше движение, экземпляров: «Как легко они говорят о жертве, подлинности, служении... Неужели это для них только «меню», только лексикон модных слов?»
Такой человек может менять обличья, они же — состав «меню», никак не связывая и эти обличья, и их перемену с собственной сущностью, то есть с тем, что в анекдоте, используемом мною в качестве метафоры, фигурирует как «тебю».
Когда ты отдельным, наиболее отважным обладателям того или иного «меню» предлагаешь способ добраться до их собственного «тебю», то они испуганно говорят: «А вдруг там пустота?» А активистка, сказавшая мне, что она, наконец, осознала необходимость задействования в своей общественной деятельности собственной жизненной сущности, до которой надо еще добраться, сбежала, повторяю, немедленно и с концами, аргументируя это тем, что сущность эта отсутствует. И что даже если бы она не отсутствовала, никакого желания с ней встретиться и тем более соединиться у нее нет по очень многим причинам. Ну, например, потому что это затруднит жизнь... Что это потребует нового, небезболезненного взгляда на свое прошлое... Что это сделает необратимым принимаемое решение в случае, если решено будет следовать сообразным этой сущности жизненным путем... И так далее.
Читать целиком
Итак, состояние, в котором смертоносная мощь Капитала теснит животворные энергии Труда. Состояние, о котором следует твердить вновь и вновь – для того чтобы, пробуждая самый духовно-творческий исток этих энергий в людях, сподвигать их на то, чтобы они становились способны побеждать власть смерти над их жизнью. Но, неустанно свидетельствуя об отчужденном состоянии людей и призывая их к преодолению этого состояния, уместно ли сопровождать эти чрезвычайно востребованные свидетельства-призывы рассказами об "отдельных, временно посетивших наше движение, экземплярах"?

Ведь подобными свидетельствами в избытке изобилует повседневный опыт. И если, будучи не в силах преодолеть отчужденное состояние, люди отказываются от деятельности в определенном коллективе, то не лучше ли, вместо того чтобы выставлять их в качестве "экземпляра", просто демонстрирующего общую проблему, попытаться увидеть эту проблему со стороны тех трудностей, которые испытывает в её решении сам коллектив? И не следует ли тогда обратить критическую рефлексию на организационную методологию, которой руководствуется этот коллектив? Каковое критико-рефлексивное обращение, для руководства этого коллектива, очевидно, должно быть сопряжено с вопросом о его собственных организаторских потенциалах.

Всё это – в дополнение к следующим принципиальным вопросам, затрагивающим критерии тех личных оценок, которые ранее излагались в цикле "О коммунизме и марксизме", и которые послужили импульсом к написанию этой серии заметок к данному циклу.

Надо отдать должное способности выстоять в идейно враждебной среде, используя её орг.принципы для практического воплощения своих идей. И в то же время наше каверзное вопрошание требует сосредоточить внимание на следующем: если, обладая этими способностями, человек берётся оценивать духовные качества идейно солидарных с ним людей, то по каким критериям он осуществляет эту оценку? Если он судит по своим потенциалам и возможностям, то он делает мерой самого себя, – что уже противоречит исповедуемому им коллективизму. Но самое каверзное заключается в вопросе о том, где в этих оценках заканчиваются рыночные критерии адаптивности и эффективности, которые этот человек освоил из необходимости продвижения коммунистических идей в массы, и начинают применяться критерии, которые задаются самими этими идеями?...
(см. в разборе 105-го очерка).

Будучи так обозначены, эти вопросы остались открытыми. А дальнейшее разбирательство, отмежевавшись от мутной личностно-психологической подоплёки этих вопросов, сосредоточилось на том принципиальном, что образует контекст для самостоятельного продумывания возможных ответов. Продумывания, осуществляющегося в том единственно верном, ибо решающем, ключе, который апеллирует к совести каждого из тех, кто сохранил в себе человеческую вменяемость (о чём – в предыдущем блоке).

Кстати, ещё об "экземплярах" – как "экспонатах":

"... в этом есть человечность, в «офигительных штанах». И даже если столкновение этой человечности и вот этим, вот, холодом ада обречено обернуться, так сказать, победой ада... всё равно надо быть на стороне человечности.
<...> когда я вижу девчонку, которая регрессирует до этого состояния – мне больно"
(автор цикла "О коммунизме и марксизме" – по поводу состояния изображенного в клипе "Экспонат" группы "Ленинград", – см., подробнее, разбор в/п "Смысл игры–102": фрагмент _ключевое в ответе: быть на стороне человечности_).

Отсюда – решающе-ключевое:

Созерцать "офигительные экспонаты" _или_ увидеть в них регерссирующую, но живую человечность. Которая самим фактом своего регрессирующего состояния, заставляя испытать боль, взывает к тому, чтобы её вытащили.
Обслуживать прорву, вожделеющую ништяков и увлекаемую своими вожделениями в бездну, _или_ служить, для того чтобы разглядеть в этой прорве человеческое как возможность. И дать людям увидеть эту возможность как смысл, тем самым, трансформируя энергию прорвы в энергию творческого прорыва (см. там же).

Так вот, ещё раз – по поводу того, о чём в презентационном фрагменте очерка "О коммунизме и марксизме–116".

Если человек отрицает наличие у него сущности, то это, прежде всего, потому что этим отрицанием, очевидно, наполнена вся окружающая его социально-культурная действительность. Если же человек, признавая наличие у него сущности, отторгает возможность встречи с ней, то это, прежде всего, потому что он не видит возможности для её проявления в мире. Наконец, если человек покидает коллектив, при этом, вполне возможно, даже проявляя волю к встрече со своей сущностью, это значит, что в отношениях членов этого коллектива имеются серьёзные проблемы в том, чтобы системным образом осуществлять совместный поиск возможностей этой встречи и выстраивать коммуникацию друг с другом в ключе такого поиска. И всё это – просто по факту и на деле, сколь бы настойчиво руководство коллектива не пыталось представлять его как "место встречи с самим собой". В этом смысле, открыто заявленное отрицание человеком своей сущности или же отторжение возможности встречи с ней – лучше, нежели осознанное или неосознанное утаивание человеком таких отрицания или отторжения ради формально-декларативного соблюдения корпоративной конъюнктуры.

Стало быть, двусмысленное состояние, в котором имеет место "позитив" фасадного "меню" и проблематичность внутреннего "тебю", это, прежде всего, состояние коллективного субъекта. А точнее – состояние отношений в группах, притязающих на то, чтобы построить таковой субъект, но в действительности пробавляющихся корпоративным суррогатом. И ещё точнее – самое каверзное в критико-рефлексивном рассмотрении этого "субъекто-строительства" – то, что связано с ответом на вопрос: удаётся ли самому руководящему этим процессом субъекту преодолеть в сфере организационной методологии то превращение форм, посредством которого обеспечивается обобществление отчуждения в пост-советском обществе (см. по теме: фрагмент _исторический материализм – в экзистенциально-феноменологической оптике_).

То есть вопрос заключается в том, насколько коллективный островок, который создаётся посреди океана смертоносного отчуждения, оказывается возделан, чтобы воспроизвести в своих орг.формах тот коллективизм, который будет способен дать жизнь будущему сверхдержавному континенту? И конкретнее: насколько идейно-концептуальное содержание, которое призвано наполнить неогуманистическое мировоззрение и неокомунистическую идеологию, действительно становится руководством к действию в организационно-практическом смысле?

Такой постанов вопроса напрямую адресует к проблеме деятельностно-мировоззренческой целостности. Причём, в ключе предпринятых в данной серии заметок, эта проблема, как в индивидуальном, так и в коллективном измерениях её осмысления, не сводится к тому, что отчужденческие токи нигилистической воли питают мысль, вопреки её гуманистической благости, заставляя её формировть псевдо-гуманистический фасад (см. разбор очерка "О коммунизме и марксизме–112": _романтизация гуманизма как приуготовление человекопожирания_). Суть проблемы состоит в двустороннем разрыве, препятствующем самой возможности обретения деятельностно-мировоззренческой целостности. Разрыв учиняется

- с одной стороны – мыслью, которая, при всей своей благости, тяготея к полаганию себя на созерцательных основаниях, теряет чуткость к авангардно-революционной новизне в теории и на практике,
- с другой стороны – тоже благонамеренной волей, которая, однако, подстёгивая мысль к деятельностному основополаганию, делает её невосприимчивой к консервативно-удерживающим основаниям теории и практики
(см. там же).

Здесь уместно обратиться к упомянутым в очерке "О коммунизме и марксизме–116" пушкинским образам Онегина и Татьяны – как олицетворениям, соответственно, авангардно-революционного и консервативно-удерживающего начал в историческом бытии коллективного субъекта, и соответственно же, олицетворениям коллективных духа и души.

Адресуясь к опыту такого рода сопоставлений, предпринимавшемуся на материале рассмотрения Пролога к роману "Иосиф и его братья" Т. Манна в цикле С.Е. Кургиняна "Судьба гуманизма в XXI столетии" (см. по теме: заключительный фрагмент _историческая судьба человека как тяжба метафизических предназначения и отчуждения_), – соотнесём фабулу романа "Евгений Онегин" с проблематикой нашего разбирательства.

Отчужденный от своей авангардно-революционной сути дух облачен в формы прогрессивности, которая принадлежит идентичности иного коллективного субъекта. Душа тянется к духу – поскольку её любовь к нему позволяет ей увидеть за чужеродными формами его настоящую суть. В этом своём устремлении душа ищет творческого преображения естественного мира, в котором она укоренена и формы которого она хранила и приуготавливала для этого творчески-преображающего действа. Однако, поскольку дух напрочь замкнут на себя плотно упакованного в чуждые своей сути формы, постольку эта суть становится недоступна для его собственного самосознания. И, в отсутствие с его стороны ответного устремления, душа вскоре тоже охладевает, погружаясь в наличный мир, устроение которого находится во власти форм, превращающихся под действием идентичностно чуждого содержания.

... обе стороны — и слившаяся с природой душа, и находящийся вне мира дух, принцип прошлого и принцип будущего, — обе стороны, каждая по-своему, претендуют на званье живой воды и обвиняют друг друга в содействии смерти — и обе правы, потому что ни природу без духа, ни дух без природы, пожалуй, не назовешь жизнью
(Т. Манн, см. выдержку подробнее – там же).

Разумеется, в пределе, решающая роль принадлежит духовному началу. Однако, в результате метафизического дезертирства духа с поля творчески-преображающего взаимодействия с естественным миром, этот мир превращается в среду, которая сама начинает активно отторгать самое возможность возвращения духа. Причём, происходит это ввиду того, что душевно-телесное естество усваивает динамику самоустранения духа и воспроизводит аналоги этого самоустранения в отношениях людей (см. в тему – о корпоративном существе зоологического индивидуализма).

Эффект "жизненной полноты", который создаётся многообразием форм естественного мира и который особенно усиливается на "бледном" фоне партийно-аскетичной простоты духовного содержания, в действительности, свидетельствует о животной одномерности, появляющейся в мировосприятии и образе жизни людей – если естественный мир оказывается изъят из той беспредельной перспективы, которая открывается творческим устремлением духа. Так же и в общественно-политической деятельности – если осуществляющие её акторы не обременяют себя трудом очищения организационно-практической методологии от животно-одномерных форм: за видимым активизмом, вдохновляющимся "планов громадьём", в действительности, происходит бег по кругу – в духовно глухом и творчески слепом пространстве деловитой суеты.

Конечно, обрисованная модель отношений души и духа будет вполне релевантна в её приложении к определенному коллективу и его руководству или, в целом, к обществу и элите, соответственно. И всё-таки, приоритетным является приложение этой модели к тому, более исходному, на основе чего, собственно, становятся возможны как означенные варианты, так и другие варианты приложения этой модели к человеческой реальности. Такой основой является народ, как макро-коллективный субъект, и личность, как индивидуальный субъект.

Схоластические вопросы – о первичности коллективного/индивидуального – здесь совершенно ни к чему, просто потому что в историческом бытии человека всегда имеется равноисходное присутствие этих измерений субъектности (см. по теме: фрагмент _духовно-экзистенциальное слагаемое идентичности..._). Также несущественны здесь однозначные ассоциации народа с духом, а личности – с душой, или наоборот. Дух и душа суть начала, составляющие как индивидуального субъекта, так и субъекта коллективного. Действительно же насущным в нашем разбирательстве является вопрошание о мере, приложение которой востребовано теми ситуациями, где речь идёт о потере субъектности и возможностях её обретения – в зависимости от действий и взаимодействия духовного и душевного начал. Эта мера высвечивается в описании соответствующих структурно-динамических характеристик процессов отчуждения субъектности и процессов субъект-образования.

По этой теме в данном блоге имеется множество материалов. Из наиболее свежих и наиболее непосредственно увязанных с темой метафизической борьбы жизни и смерти – см. здесь и здесь.

В данном разборе, со всем тем ключевым, что по данной теме сказано выше, вернёмся к очерку "О коммунизме и марксизме–116".

Вновь обращаясь к работе Э. Фромма "Иметь или быть", автор очерка вновь адресуется к тому месту, где говорится о том, что суть Марксова представления о борьбе Труда и Капитала, как общественно-исторических начал, состоит в том, что в их лице происходит, соответственно, борьба Жизни и Смерти, как начал экзистенциально-метафизических (см. разбор предыдущего 115-го очерка по 1-й ссылке в подзаголовке данного поста). Внимание теперь уделяется определенным искажениям, которые, будучи допущены в русском переводе (кстати – в тему "трудностей" перевода), наглядно демонстрируют то, как животно-одномерный формат, закрепляющийся в организационно-практических формах устройства пост-советского общества, проникает в идейно-концептуальное обеспечение этого устройства.
В 2000 году в издательстве «АСТ» вышла та же книга Фромма (в постсоветский период она выходила неоднократно). В ней процитированное мною фроммовское утверждение «Для Маркса вопрос стоял так: «Кто должен править кем? Должно ли живое властвовать над мертвым или мертвое над живым?» Социализм для него олицетворял общество, в котором живое одерживает победу над мертвым» претерпело определенную метаморфозу и звучит уже так: «Для Маркса вопрос стоял так: «Кто должен править кем? Должно ли живое властвовать над отжившим или отжившее над живым?» Социализм для него олицетворял общество, в котором живое одерживает победу над отжившим».
В этом переводе мертвое превращается в отжившее! Казалось бы, какая разница! На самом деле, разница велика. Вводит ли Эрих Фромм в оборот понятие «мертвое» в качестве чего-то, имеющего отношение к социальному бытию? Обладает ли мертвое способностью существовать наряду с живым? Биологически и вульгарно-материалистически мертвое такой возможности лишено. Оно не может выступать в качестве слагаемого социальной и любой другой жизни. Оно не существует на арене жизни. Всё, что умирает, уходит с этой арены — так считают вульгарные материалисты, выдающие себя за марксистов. Но что считал по этому поводу Маркс? Можно ли, отвечая на этот вопрос, доверять Фромму? И что Фромм говорил на самом деле?
Доверять Фромму в этом вопросе можно. И потому, что Фромм — глубокий знаток марксизма. И потому, что Фромм никак не может ожесточать марксизм: он должен делать его «добреньким», то есть гуманистическим. И если бы Фромм хотел говорить об отжившем, а не о мертвом, то он об этом бы и говорил. Разбираясь в этом существенном нюансе, я обратился к оригиналу, причем немецкому. Потому что как бы хорошо Фромм ни знал английский язык, немецкий для него всё равно родной.
Вот как звучит тот немецкий текст из книги Фромма, с которым я ознакомил читателя, приведя русский перевод. Теперь я привожу оригинальный текст: «Für Marx lautete die Frage: Wer soll über wen herrschen? Soll das Leben die Toten, oder sollen die Toten das Leben beherrschen? Der Sozialismus stele für ihn eine Gesellschaft dar, in der das Leben über die Toten gesiegt hatte».
По-немецки Leben — это жизнь, а Tod — это смерть, Tote — это мертвец, во множественном числе Toten — мертвецы. Soll das Leben die Toten, oder sollen die Toten das Leben beherrschen? — означает в переводе именно «должно ли живое властвовать над мертвым или мертвое над живым». Никакого «отжившего» тут нет. Третья танковая дивизия СС — SS-Panzer-Division «Totenkopf» — это же не дивизия «Отжившая голова», а дивизия «Мертвая голова», правда?
Попытка исказить мысль Фромма, согласно которой у Маркса имеет место конфликт между мертвым, оно же — капитал, и живым, оно же — труд, путем замены как бы неразумного слова «мертвое» словом «отжившее» не выдерживает критики. Оно вопиюще не соответствует оригиналу, и это — главное. Но оно еще и искажает мысль. Причем по понятной причине. Хочется, знаете ли, причесать Фромма, приблизить его к некоему сообществу разумных людей, для которых «отжившее» — это понятная категория, а «мертвое», если речь не идет о том, что находится в морге или могиле, — источает неприятный метафизический запах.
Так вот, в нашем ключе, можно ещё заметить, что буквально в предыдущем предложении, настаивая на том, что для полноценного понимания силы того эмоционального заряда, который для Маркса имела борьба между трудом и капиталом, Фромм требует принять во внимание, что, происходящая борьба между жизнью и смертью, людьми и вещами, бытием и обладанием сопряжена также с борьбой настоящего с прошлым (см. цитату в предыдущем блоке – по 1-й ссылке в подзаголовке данного поста). То есть отжившее, как то, что должно остаться в прошлом, тоже имеет место, но оно, хотя и идёт в одном ряду со смертью, не тождественно ей.

Также в своём ключе отметим следующее. Во-первых, точнее будет говорить о том, что с прошлым борется будущее, а настоящее предстаёт в качестве временно́го топоса, в котором происходит эта борьба. Во-вторых, отвоёвывая будущее в настоящем, следует отдавать себе отчёт, что далеко не всё оставшееся в прошлом является антагонистичным по отношению к будущему. Причём, речь здесь не просто о неких формах, которые, показав свою эффективность ранее, могут быть реактивированы на текущем этапе. В нашем ключе, речь о той предельной мере, по которой требуется различать судьбоносно-предназначенное, которое может представляться "неэффективным", и смертоносно-отчуждающее, которое, по видимости, может обнаруживать свою "эффективность".

Здесь надо вспомнить всю целокупность тавтологических и оксюморонных связок, которые возникают в осмыслении борьбы Жизни и Смерти. А именно: если главным антиподом живой жизни является мёртвая смерть, выступающая тем предельным полюсом, к которому устремлена смерть вживе, то этой последней противостоит живое в мёртвом – как то, что поселяет в ушедшем от нас, умершем, человеческая любовь (см. фрагмент с короткой выдержкой из цикла С.Е. Кургиняна "Судьба гуманизма в XXI столетии").

Объемлющая консервативное и революционное начала исторического бытия народа, любовь есть удерживающее в нашей памяти всё Судьбоносное из свершившегося в прошлом, и благодаря этому – длящееся в настоящем как авангардное заступание в грядущее ради свершения Предназначенного.

В этом духовном качестве, любовь предельно взыскательна. Однако эта взыскательность не только не имеет ничего общего с испытующим восприятием друг друга как "экземпляров", которые "экспонируют" наличие или отсутствие экзистенциально-сущностных потенциалов, но является кардинально иным. А именно – энергией отдающего дарения того, что заключено в этих потенциалах. Не требуя ничего взамен, любовь чает, как ответа, того же – жертвенного действия. Ибо, объединяя свои устремления и усилия в жертвенной син-эргии, мы осуществляем то, что взыскует от нас требование Быть Человеком, обращающее нас к предельной осново-возможности общественно-исторического развития.
Tags: Двусмысленность, Жизнь, Идейная жертвенность, Идентичность, Историческая Субъектность, Историческая Судьба, Историческая память, Исторический смысл, Историческое творчество, Любовь, Метафизические смыслы, Мировоззренческий паразит, Нигилизм, Политико-идеологическая коммуникация, Политическая психоаналитика, Проектная методология, Сверхдержавный Дух, Слова и Дела, Суть времени, Сущность человека, консенсусно-полемическая рамка, концептуальная оптика, философская диагностика
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 22 comments